главная страница

 

ОДИН ДЕНЬ ПРОВЕДЕННЫЙ ВДВОЕМ
ИЛИ
ПЕРВЫЙ СНЕГ НОЯБРЯ

 

1. (Вместо предисловия.)
«…Пыльно-зеленые кленовые кроны мирно дремали в лучах послеполуденного августовского солнца. Лишь один-единственный сумасшедший листок, нелепой, бесформенной желтой кляксой – вот где, выскочка! – сигнализировал Городу об окончании лета и, словно маячок, указывал дорогу неумолимо надвигающейся Осени...
Она не хотела видеть этого перебежчика на сторону осени, да и о самой Осени думать не хотелось, - ведь до первого сентября оставалась еще целая вечность: куцый хвостик уходящего дня, вечер и половинка ночи.
Она подняла глаза к небу и, подставив веснушки солнечному лучу, улыбнулась облакам, а затем попыталась потрепать ладошками хохолок расхулиганившегося новорожденного ветра… И увидела Тебя…»

…Нет, нет, все было совсем не так! И дело даже не в веснушках, которых отродясь не было (хотя всегда хотелось, чтобы были!). И даже не в том, что вместо вечности, до первого сентября оставалась всего лишь горсточка стремительно тающих минуток последнего летнего дня! Просто день этот был совсем не таким, каким запомнился, а это значит, что нужно попробовать еще раз, сначала...
«…Лето еще не кончилось. Но серая тень, накрывшая собою школьное крыльцо, находилась как бы по ту сторону лета , - там, где вовсю, противненько дребезжат звонки на урок (с урока – чуть приятнее), а «чуткие и отзывчивые» учителя, не упустят случая прочесть очередную нотацию и выставить «пару» по своему обожаемому предмету; там, где степень папкиной взрывоопасности и частота маминых слез зависят лишь от «успеваемости-поведяемости» вообще и от качества приготовленных домашних заданий в частности…
Она подняла глаза к небу: отражения облаков, солеными каплями сорвались с ресниц и, скользнув по несуществующим веснушкам, шлепнулись на асфальт…»
…Ну, вот. Это уже похоже на правду. (Уходило лето, и она тогда действительно чуть было не разревелась). Хотя кому какое, собственно говоря, дело, каким он был, этот Последний День Августа?! И вообще - мое варенье: хочу, - ем, а хочу - по обоям размазываю! - пусть лучше все останется так, как запомнилось…
«…Подставив веснушки солнечному лучу, она улыбнулась облакам, а затем попыталась потрепать ладошками хохолок расхулиганившегося ветра… и увидела Тебя.
Ты вышел из нашей школы и, - не заметив, - чуть не сбил ее с ног. Легкий полупоклон - “exuz my” - обворожительная, чуть виноватая улыбка, в которой можно было угадать все, что угодно, вплоть до: «Полдень - великолепен, я - болван, а Вы - самая прекрасная девушка во вселенной!..» - в Твоих серо-голубых глазищах плясали озорные чертики…
А еще, - у Тебя длинные пушистые ресницы, словно усыпанные солнечными брызгами.
…Минутка растаяла… Ты уходил в сторону автобусной остановки, на ходу вытаскивая сигарету из помятой пачки. Остановился… Щелкнул зажигалкой…
«…новенький, наверное…» - плакать почему-то расхотелось. Она пожала плечами и медленно потянула на себя тяжелую школьную дверь…»
Опять - двадцать пять! Никто ведь не знает, что ей тогда хотелось заплакать! А что, если так:
«…Она вновь посмотрела на небо, и ей вдруг показалось, что лето никогда не кончится…»

...Тогда, (уже в октябре), у меня так ничего и не получилось написать. А свою «секретную» тетрадку, с придурком Гуффи на обложке, я спрятала на кухне, в ящике с посудой «для гостей» - подальше от глаз вездесущих родителей. Потому, что не какая-то там «она», а я , бродила в тот день возле школы, по которой, честно говоря, - что бы там ни было! - очень соскучилась. И разглядывала пыльные макушки кленов, в поисках первых желтых листьев, - тоже я. Это я запрокидывала голову и старалась смотреть на облака. (Есть такой старый детский способ, чтобы слезинки из глаз никуда не убежали: плакать тогда действительно хотелось, но не из-за осени и не из-за того, что уходило лето, а как в далеком детсадовском возрасте - «за просто так»).
«Она», на которую Ты, хлопнув школьной дверью, случайно налетел тогда возле крыльца, - тоже я. Только совсем-совсем другая «я» – прежняя… Просто я тогда еще не знала, что кто-то - совсем незаметно! - уже перевернул песочные часики моего детства. А вместе с ними и весь мир перевернулся с ног на голову…

 

2.
Утро. Звонит телефон… Рывком сбрасываю с себя одеяло и прямо босиком выскакиваю в прихожую. На ходу чмокаю сонного папку в колючую, еще не выбритую щеку (щека мокрая, в руке - тюбик с кремом для бритья, на плече - полотенце) и успеваю перехватить у него телефонную трубку:
- База торпедных катеров! (или «Приемная Господа Бога», или «Королева на проводе», или… - ну, в общем, всегда выскакивает что-либо новенькое) – и тут же получаю по загривку полотенцем. Успеваю услышать что-то по поводу «великовозрастной дубины», у которой «мозги набекрень» и, - («…шествуя важно, в спокойствии чинном…»), - отец удаляется в ванную.
- Доброе утречко! – я слышу, что там, на другом конце провода, Ты улыбаешься.
- Привет.
-  Ты в школу не опоздаешь?
- Да нет, что ты! Вот сейчас только в джинсы влезу и сразу выхожу. Даже завтракать не буду…
- Тогда просыпайся скорее…
…Еще ничего не соображая, я пытаюсь сказать Тебе что-то очень-очень важное, но… звонит телефон…
…звонит телефон…
…звонит…
И никакой это не телефон - будильник!
А я действительно просыпаюсь...

Обыкновенное утро, где-то в начале ноября. Пахнет первым снегом, ванилью и яблоками (наверное, мама приготовила на завтрак яблочные оладушки). Прихлопнув ладошкой кнопочку будильника, я еще на несколько минут замираю под теплым одеялом и, уткнувшись носом в подушку, пытаюсь вспомнить свой замечательный сон.
…На часах – 7.23: запихивая в магнитофон кассету «Наутилуса», пытаюсь нащупать ногами тапочки. «…В доме было сто тысяч дверей, но она выходила в окно…» - подпевая Бутусову, натягиваю джинсы и любимый полосатый свитер…
7.39: торопливо проглатываю пару оладушков…
- Поразительно! - откладывая в сторону воскресную «Комсомолку», папка допивает чай и смотрит на меня. Он пытается нахмурить брови, но глаза его смеются, - В этом году, Аэлита, ты еще не разу не опаздывала в школу! Неужели растем?
- Факт!
- Поешь по человечески! - (это мама). Но я уже прыгаю вниз через две ступеньки, на ходу пытаясь застегнуть непослушную «молнию» своей куртки.
Аэлита, - это я: незадолго до моего рождения, мама перечитывала Толстого…