главная страница

 

"ЗВЕНИТ РОДНИК..." (ДОРОГА В АЛЬКАДАМ)

***
...Пела нянька иногда, колыбель мою качая:
- Спи, мой ангел, баю-баю, быстро пролетят года, -
как песок скользнет сквозь пальцы, как в песок уйдет вода, -
ты отыщешь непременно путь в далекий Алькадам...

... ... ...

...Мои радость и беда отцвели и отшумели, -
снова нянька у постели тихо шепчет сквозь года:
- Голова твоя седа... Спи, мой ангел... тише... слышишь? -
мы летим с тобой всё выше... ты увидишь Алькадам...

*... ... ...

Глава четвертая: …четыре
1. Костер.
Четырежды гас костер в эту ночь…
Сначала, свою единственную спичку использовал Мальчик: весь остаток сегодняшнего пути он, как самую большую на свете драгоценность, так и держал ее в кулачке, ни на минуту не разжимая ладонь.
В простоте своей, даже не задумавшись над тем, чтобы правильно подготовить место для огня, он кинул прямо на траву тоненькие веточки и сухие дубовые листья: моментально вспыхнув, костер доставил ему немало радости. То и дело, подкармливая свой огонек прошлогодней хвоей и разного рода мусором, в изобилии валявшимся на нашей полянке, Мальчик какое-то время прыгал вокруг него, изображая индейца. Восхищенные возгласы то и дело вырывались из его груди, когда, выхватив из огня обгоревшую на конце веточку, на пергаменте звездного неба, самозабвенно чертил он одному ему понятные знаки…
Вспыхивала, умирая , трава под расползающимися язычками пламени… - а Мальчик радовался огню, с восторгом первооткрывателя подставляя раздувающему огонь ветру тоненькие ключицы в проеме распахнутого ворота клетчатой рубашонки. Сотворенный собственноручно огонек казался ему самым непостижимым и радостным чудом в его жизни: вероятно, он чувствовал себя Создателем Вселенной, - и не было предела ликованию его.
Жаль, что костер его очень быстро погас.
Но это не в нашей власти: это - Ветер Пути…
...какая аккуратная круглая дырочка у него под ключицей…и крови совсем нет…почему, заметив мой взгляд, он как бы невзначай закрыл след от пули ладошкой?...не бойся, - я не стану тревожить твою боль... тьфу! - мерещится всякая ерунда: ну кто здесь может стрелять? …да еще в ребенка… это сырая веточка в огонь попала, - вот и выстрелила… а отскочившим угольком дырочку ему на рубашке прожгло... а мне, дураку, почудилось, что на живом теле… вон как скачет! - радуется приключению…
Снисходительно улыбнувшись, Юноша потрепал мальчика по взлохмаченным волосам и достал из нагрудного кармашка коробок со своей спичкой. Аккуратно пристроив его на одном из выступов замшелого камня, который со стороны пустоши удачно прикрывал нашу сегодняшнюю стоянку от ночного ветра, Юноша какое-то время бродил по краешку леса, собирая сушняк и кусочки древесной коры. Тщательно очистив место, отведенное для костра от травы, сложил «шалашиком» принесенный хворост, - вокруг пристроил несколько сосновых полешек покрупнее, а внутрь всего сооружения засунул кусочек березовой коры. Не глядя на коробок, - точным коротким движением зажег свою спичку, поднес к бересте и некоторое время терпеливо ждал, пока огонек разгорится…
Когда, весело потрескивая, прогорел хворост и набирающие силу язычки пламени перекинулись на сосновые поленья, - удовлетворенно потер ладони, достал из кармана и распечатал новенькую пачку импортных сигарет, - засунул поближе к первым уголькам и подождал, пока загорится краешек специально припасенной для такого случая можжевеловой веточки… прикурил и, небрежным движением сбросив с плеч на траву потертую кожанку, предложил нам присесть. Потом, пристроившись рядом, вкусно и с удовольствием курил, глядя в костер, улыбаясь каким-то одному ему ведомым воспоминаниям… или мечтам…
Вероятно, он чувствовал себя Создателем Вселенной, - и не было предела гордости его...
...почему мне вдруг показалось, что глазницы его выжжены? …нет… это просто ночные тени причудливо легли на его лицо…но почему в его глазах нет ничего кроме боли? …похоже, что боль эту, он ощущает тогда, когда задумывается о своём будущем… но, если он так тепло и открыто улыбается своему пока еще коротенькому прошлому, то почему…нет…я не стану тревожить твою боль… нет никакой боли ...опять показалось… это всего лишь - ночные тени…красивая у него улыбка…
Хлесткий холодный ливень окончился так же внезапно, как и начался: мы не успели сберечь этот костер…
«...ибо не в нашей власти: это - Ветер Пути...»
Скинув промокшую насквозь брезентовую «штормовку» и, наказав юноше укутать ею мальчика и укутаться самому («вдвоем-то оно теплее будет»), Мужчина надолго углубился в лесные заросли…
Сперва он отыскал и принес несколько плоских камней и выложил из них нечто наподобие очага. Затем, в ближайшем орешнике вырубил и очистил от лишних веток четыре ореховых стволика, вкопал их в небольшом отдалении друг от друга и натянул поверху огромный кусок целлофана, отыскавшийся в его «безразмерной, на все случаи» котомке: получился дом-не дом, а так, - крыша с одной стеной… но всем нам стало как-то уютнее и, даже показалось, - теплее. Он долго заготавливал дрова, - срубая березовый и сосновый сухостой, неторопливо, со знанием дела, распиливая его на ровные чурбачки - и складывал их в аккуратную поленницу у валуна. И, только тогда, когда ему показалось, что дров на сегодняшнюю ночь заготовлено достаточно, осторожно, чтобы не потревожить задремавшего к тому времени мальчика, достал из внутреннего кармана «штормовки» завернутую в вышитый носовой платок свою спичку…
Вышивка как вышивка - ничего особенного: тонкий растительный рисунок складывается в слова: «я всегда с тобой рядом»…уголок платка в бурых пятнах запекшейся крови…он очень поспешно прячет платок обратно, пытается боковым зрением увидеть, не заметил ли я… нет, - я ничего не заметил: я не стану тревожить твою боль…
Когда его костер разгорелся, Мужчина пристроил у огня мальчика и старика, - и снова ушел в непроглядную тьму ночного леса, - но очень скоро вернулся, притащив на плечах пару увесистых бревен, на которых все мы удобно расположились у костра. Наполнив котлы озерной водой, Мужчина подвесил их над огнем: только тогда он присел отдохнуть и, глядя в костер, - нащупав на поясе алюминиевую флягу, отхлебнул из нее, - поморщившись, прикрыл глаза ладонью... тяжело вздохнул…
Вероятно, он чувствовал себя Создателем Вселенной, - и не было предела усталости его.
Вновь начавшаяся гроза уже не могла помешать нам вести неторопливую беседу и ждать, пока приготовится ужин. На миг показалось, что сегодня Ветер Пути больше не потревожит нас… - и, вероятно, именно это взбесило безумного демона: тихо и медленно, как это бывает только во сне, одно из росших неподалеку деревьев вдруг покачнулось, а затем - подминая под себя целлофановую крышу, опрокидывая котлы с нашей нехитрой снедью, - рухнуло прямо в костер, погасив его...
Кутаясь в старомодное шерстяное пальто, Старик пробормотал:
- Ну и ладно... коль все живы. Выходит, что теперь моя очередь…
Спичку, которая досталась ему, он, так же как и Мальчик, весь день не впускал из рук. Только нес ее не в кулачке, а на раскрытой ладони, - как птицу: временами - внимательно разглядывая ее, а иногда, совсем о ней позабыв, смотрел куда-то за горизонт и, словно читая молитву, или продолжая давно оконченный разговор с каким-нибудь очередным призраком своей памяти, - то хмурясь, то улыбаясь, шевелил губами.
Расчистив место для нового костра, Старик долго искал что-то в своем дорожном мешке: негромкое бормотание раздавалось в кромешной темноте уже давно наступившей ночи, - но слов было не разобрать: было похоже, что Старик с кем-то спорит, пытается что-то доказать или объяснить…
…Его костер вспыхнул сразу: яркий свет больно резанул привыкшие к темноте глаза:
- Ну что, давайте все к огоньку: полешки сейчас быстро разгорятся, - бумага-то она хорошо горит, ярко, - жаль, что быстро прогорает… вот сейчас еще стопочку в огонь подкину: а зачем мне, старому, лишний вес в дороге? Правда? Хоть не без пользы уйдет, - вам всё теплее будет… - Старик говорил и говорил, а в огне, - скручивались в трубочки, мгновенно обугливались и превращались в невесомую пепельную пыль чьи-то, зонтики, мундиры, ордена, лица, пляжи, улыбки… кажущиеся истлевшими, истертые от частого перечитывания тетрадные странички, с обеих сторон исписанные каллиграфическим женским или размашистым мужским почерком, плотные желто-серые треугольники военных лет и короткие, холодные, официальные слова похоронок на тонкой, почти папиросной бумаге… чьи-то дети, мужья, жены, школьные товарищи, любовницы, сослуживцы, случайные знакомые, - исчезая, смотрели сквозь пламя в ночное небо: они смотрели оттуда , - смотрели из прошлого, вновь становясь прошлым: исчезнувшие когда-то и вновь исчезая, - они не боялись этого огня и не меняли выражения на лицах, по странной прихоти фотографа застывших однажды и навсегда …
А Старик, наконец, замолчал но, - горько улыбаясь одной половинкой рта, - продолжал вынимать из дорожного мешка и, не глядя, бросать в огонь стопочки пожелтевших писем и фотографий, - аккуратно перевязанные атласными ленточками или бечевками всех мастей бумажные осколки своей памяти…
...наверное, это запах смерти: вероятно, Старик тоже сегодня почувствовал его… тогда почему же я не чувствую этого запаха сейчас?...почему именно у его костра мне не мерещатся ни пулевые отверстия, ни выжженные глазницы, ни пятна крови на вышитом платке? …странно…ведь Старик видел в своей жизни гораздо больше смертей, чем Юноша или Мальчик… да и свою собственную увидит куда скорее, чем они: почему же тогда так ярко горит его костер и такими не настоящими кажутся сгорающие в огне чужие жизни и чужие смерти? Может потому, что они и без того давным-давно перестали существовать? ...а может…может их и не было никогда?...
Когда разгорелись березовые поленья, дорожный мешок Старика был пуст.
Старик медленно расстегнул пальто, достал из-под рубахи маленький латунный медальон, открыл его, - прижал к щеке и, закрыв глаза, что-то долго шептал одними губами… затем достал из латунной оправы крохотный картонный кружок и бросил медальон в огонь, а его содержимое (мы так и не увидели – была ли это фотография или что-либо еще) - так и держал на раскрытой ладони: как птицу… или - как спичку сегодня…
Вероятно, он чувствовал себя Создателем Вселенной, - и не было предела отчаянию его…
Свой костер Старик погасил сам.
…это - Ветер Пути…
Теперь они смотрели на меня, словно спрашивали: почему ты сам не стал разводить костер?
Я был не готов рассказывать им, что мне просто нечем разжечь огонь, - что короткая спичка не осталась в руках у Пророка: её вытащил я.
Я и не сказал им: ибо это мой Ветер Пути…
Я молчал.
И тогда, Старик предложил снять с моей тени еще одну, - четвертую печать: всем нам нужно было спастись от голода и ледяного дыхания ночи.
Упала четвертая печать и моя тень на мгновение исчезла. А когда появилась вновь, - протянула мне маленький клочок пергамента:
Если идущие порознь встретились на Дороге и хотят провести ночь у одного костра, они должны разжечь огонь сообща, - поведали нам тающие в лунном свете руны и четвертый пергамент рассыпался в прах…

2. Разговор у огня (начало).
Мы разожгли костер.
А когда ужин был съеден, разлив по алюминиевым кружкам ароматный отвар из лесных трав, мы молча смотрели в звездное небо.
- Давайте рассказывать сказки, - нарушил тишину Мальчик, - без сказки я не смогу уснуть.
И все опять посмотрели на меня, - каждый из моих сегодняшних попутчиков думал примерно об одном: «мы так и не увидели твоего костра: но ты можешь рассказать нам свою историю».
- Я могу рассказать вам свою историю, - начал я, - но боюсь, что эта история будет мало похожа на сказку. Ведь что такое сказка? Это всего лишь еще одна дорога, пересекающая дорогу от безошибочных аксиом к ошибочным истинам - ровно по середине. Мы с вами встретились сегодня на этом перекрестке и даже сумели разжечь общий костер. Но у каждого из нас – свой багаж знаний и свой опыт ошибок: поэтому у каждого из нас - своя сказка. И поэтому, мою сказку каждый из вас тоже услышит по-своему…
- Но я знаю так много! - воскликнул Мальчик, - правда, совсем не умею об этом говорить вслух или записывать на бумаге. А еще, - я никогда не ошибаюсь!
- Я знаю ровно столько, сколько мне хочется знать и мне достаточно моих знаний, - произнес Юноша, - и всё, что я мог бы сказать, при желании можно отыскать в моих стихах или письмах. А что касается моих ошибок, то все мы люди, а людям свойственно ошибаться.
- Однажды я понял, что очень многого не знаю, - сказал Мужчина, - я не стал бы ни о чем говорить тогда, когда рядом нет тех, кто хотел бы или мог бы меня услышать. В прошлом я часто ошибался, поэтому теперь стараюсь исправить то, что еще можно исправить.
- Я могу уложить любое из моих знаний в четыре строки, - прошептал Старик, - а самая главная моя ошибка в том, что я задержался на этом свете дольше, чем предполагал.
- Расскажи им… - шепнула за спиной моя тень, но никто из сидевших подле костра не услышал ее.
Я рассказал…

3. Сказка.
Они говорят - я отвечаю: но они говорят снова и снова - им не нужны мои ответы: ведь вопросов они не задают, - они утверждают.
Утверждают, что «черное» - это «белое»: ибо боятся открыть глаза и увидеть, что их «белое» - чернее самой черной ночи.
Утверждают, что Истина очевидна: будь похож на человека, тогда и к тебе будут относиться по-человечески... и почему-то уверены, что «быть похожим на человека», это значит, быть похожим на них самих.
Однажды я тоже попытался сказать: живи сам и не мешай жить другим; относись к людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе, - ведь это так просто!.. «Не умничай», - ответили мне: не услышали.
Только потом я понял: и не могли услышать, - они слушают только себя. Люди, для которых существует только своя правда, и только своя боль: чужая правда для них заведомо кривда, а чужая боль - лишь повод проявить сочувствие и остаться «великодушными» в собственных глазах. Они не видят разницы в похожем, - так же, как и общего в одинаковом: и, ежели помогают ближнему своему, то не потому, что «я хочу помочь», а лишь потому, что «я должен помогать». И, ежели, горько им, - то должно их за это пожалеть: и плох тот, кто поступит иначе. Но, ежели, горько вам, - то лишь сами вы виноваты в этом. Потому не ждите от них ни жалости, ни снисхождения: в лучшем случае, вам посоветуют взять себя в руки, а в худшем, - с поучительно-снисходительными или раздраженно-приказными интонациями, станут доказывать, что не правы именно вы, - и в деталях распишут, в чем именно вы не правы.
Однажды я устал с ними спорить. Но им все равно: они слышат только себя. Поэтому я больше не спорю: они говорят - я отвечаю: я разворачиваю к ним лицом их собственные слова, - не более чем.
Это, как водится, присказка. А сказка моя - о камне, о рыбе и о том, как Усталый Странник утратил свои крылья в обмен на бессмертие, уложив каждое из своих знаний в четыре строки, но так и не получив Ответа.
Давным-давно, в те времена, когда камни еще умели говорить, а сердца странников были крылаты, - дорога в Алькадам была открыта каждому, будь то рыба, камень или человек...

* ... ... ... ... /фрагмент вырезан/

«...Ведь, ежели вы не живете «здесь» и «сейчас», то нет у вас настоящего.
2. А значит, - нет ни прошлого, ни будущего.
3. У меня тоже нет ни прошлого, ни будущего: я стою на перекрестке «здесь» и «сейчас».
4. Но я все-таки знаю, почему «здесь» и «сейчас» не стоят на месте.

А вы - знаете?... »
Вновь, невесомым серебряным пеплом, рассыпалось в его руке перо и тень Усталого Странника поведала ему, что осталось всего четыре дня пути и четыре перышка в котомке. А значит, - всего четыре строфы и Ответ будет найден...
К рассвету сорокового дня Усталый Странник вышел на перекресток девяти дорог: исхлеставший его за время пути ветер внезапно утих: солнечные блики купались в изумрудной листве... звенел Серебряный Родник: «...я стою на перекрестке "здесь" и "сейчас". Но я все-таки знаю, почему "здесь" и "сейчас" не стоят на месте...»
Четыре дня Усталый Странник не прикасался к перу и пергаменту: «и камень, и рыба, говорили о том, что если однажды родник не получит или не примет Ответа, то дорога в Алькадам останется закрытой для этого мира навсегда. Но ведь никто не знает своего Ответа, пока не отыщет его самостоятельно. И даже здесь, на перекрестке девяти дорог, я сам пока еще не знаю, каким будет мой Ответ, - и не узнаю, пока не допишу последнюю строфу...» - думал он.
Звенел Серебряный Родник...
Устроившись у воды, Усталый Странник уложил на колени дощечку для письма, достал из котомки перья и последние листы пергамента:
«...но я все-таки знаю, почему «здесь» и «сейчас» не стоят на месте.
А вы знаете?... » -
и продолжил писать:
«Они говорят: потому, что мы умеем помнить и не повторять своих ошибок. И учим своих детей правильно помнить, чтобы они могли идти вперед.
1. Помнить можно только настоящее: стоящее и достойное, - а достойно ли то, что вы делаете со своими детьми и с теми, кто по той или иной причине зависит от вас?
2. Ибо учить, - не значит «поучать»: а вы, - уговорами, запретами и наказаниями, - пытаетесь подравнять под себя всех, кто законом, бедой или любовью вынужден находиться в зависимости от вас, - вы заставляете их отречься от поисков Своего Пути и быть похожими на вас, безоговорочно подчиняться вам и жить не своими, а вашими предпочтениями.
3. Но кто дал вам право изламывать чужие судьбы по образу и подобию своему? Кто дал вам право перекраивать их по своим лекалам? Никто не давал вам такого права, - вы сами себе его дали.
4. Я не знаю, что значит «правильно помнить», - но знаю: чтобы идти вперед, нужно сначала отыскать свою дорогу. И идти по ней самостоятельно, - не опираясь на расхожие мнения и чужие приказы. Зачем же вы приучаете своих детей повторять ваши ошибки, если считаете, что умеете помнить? Или все-таки не умеете?… и боитесь в этом себе признаться.
Они говорят: да замолчи ты, наконец! У тебя всегда есть ответы на наши вопросы и опровержения на все наши утверждения. Не думаешь ли ты, что все мы здесь "джану" и только ты один такой умный под Камнем нашелся? Не слишком ли много на себя берешь?
1. Да, - я много на себя беру: я беру на себя невозможное.
2. Я беру на себя невозможное: я пытаюсь объяснить вам то, что вы боитесь и не желаете знать.
3. Я беру на себя невозможное: но вам ли от этого хуже, - вам ли, тем, кто говорит, что лучше сойка в руках, чем сокол в облаках?
4. Я слишком много беру на себя, а вы считаете, что невозможное - бесполезно: так почему вы хотите, чтобы я взял на себя еще и то, что вы сами на себя берете, раздирая истину на куски? Много имен у Камня, но признающий только одно из Его имен - не знает имени Камня...»
-
еще два перышка рассыпались пеплом. Усталый Странник осторожно сдул его с пергамента и взял в руку предпоследнее перо:
«...Ибо каждое ваше утверждение - частичка четвертованной Истины: а расчлененная по вашему образу и подобию Истина - перестает быть собою и становится ложью.
2. А вы, прислушиваясь лишь к тем утверждениям, которые вам удобны, - противоречите друг другу.
3. Но это не потому, что Истина противоречива: противоречит себе не Истина, это вы сами себе противоречите.
4. Но я всё-таки знаю, почему у меня есть ответы на всё, что вы говорите.
А вы знаете?
Они говорят: потому, что ты слишком много болтаешь, хотя очень мало знаешь об этой жизни. Потому, что ты дерзкий, не воспитанный упрямец и не хочешь прислушаться к нам…
1. Я очень много болтаю или очень мало знаю! - ибо я могу уложить любое из моих знаний в четыре строки.
2. Почему я должен прислушиваться к тем, кто, никогда не искал своего Ответа? К тем, для кого нет в жизни более неопровержимых истин, чем собственная нереализованность в оправе чужих, - самостоятельно не пережитых, не выстраданных, - кем-то придуманных слов? Желающий добра словами - не желает добра никому, кроме себя.
3. И почему, когда человек прислушивается к серебряному звону Родника, он должен прислушиваться еще и к тем, чьи утверждения, - каждое в отдельности - похожи на Истину, но в совокупности противоречат друг другу? Вкусивший сладкую мякоть гуаэ-роа, никогда не почувствует глилостного запаха его скорлупы, - вдохнувший зловоние гуаэ-роа, никогда не сможет оценить божественную сладость его мякоти.
4. Почему вы так не любите тех, кто слушает Серебряный Родник, а не ваше субъективное мнение о нем? Почему вы, отстаивая свое право жить так, как кажется правильным вам, отказываете в этом праве тем, кто отдает предпочтение настоящему, а не «правильному»?...
Я - не знаю. А вы - знаете?
Они молчат...»

4. Разговор у огня (продолжение).
Они молчали...
Подбросив хвороста в угасающий костер и сделав хороший глоток кленового сока из полупустой берестяной фляги, я окончил свой рассказ:
- Когда последнее перо белесым пеплом осело на лист пергамента, - последняя строфа была написана. Но ответом Усталого Странника стал только новый вопрос: Серебряный Родник не потучил Ответа. С тех пор, лишь немногим удается выйти на перекресток девяти дорог и увидеть Серебряный Родник, но уже никто в этом мире никогда не сможет отыскать дорогу в Алькадам. А Усталый Странник, если верить всему, что говорят, - до сих пор бродит у Родника: ищет свой Ответ.
...Заново разгораясь, костер жадно набросился на очередную порцию хвороста: сырые веточки поначалу шипели от злости, но, согреваясь, начинали присвистывать, включаясь в смертельно опасную для них игру с настойчивыми язычками пламени, - а люди у костра продолжали хранить молчание.
На этот раз тишину нарушила моя тень:
- Ну, теперь-то ты знаешь немного больше, чем накануне: ты знаешь, что у каждого свой костер. И что каждый разжигает свой костер только так, как считает нужным или так, как умеет. Что общий костер можно разжечь только сообща. И что негоже требовать от другого, разжечь костер для тебя или для всех ценой собственного огня. И негоже требовать от другого разжечь костер для тебя или для всех тем способом, который ближе не ему самому, а тебе или кому-либо еще…
Мои сегодняшние попутчики не слышали голоса моей тени. Какое-то время спустя они заговорили почти одновременно:
- Ты так много знаешь и так красиво умеешь об этом говорить! - воскликнул Мальчик, - Ты, наверное, никогда не ошибаешься!
- Ты знаешь не больше, чем я сам и говоришь об этом почти моими словами, поэтому нам нужно держаться друг друга, - произнес Юноша, - но и ты, и я можем ошибаться: а если так, то лучше никому об этом не рассказывай. Все равно тебя в лучшем случае просто не поймут, а в худшем - засмеют.
- Я тоже думал об этом когда-то, - сказал Мужчина, - ты, наверное, знаешь, о чем говоришь: я услышал тебя. Я буду рад, если ты сможешь найти в себе силы сделать так, чтобы они тоже тебя услышали. И не бойся ошибаться: «безошибочность» свойственна лишь идиотам.
- Ты знаешь намного больше, чем можешь уложить в четыре строки, но я не желаю тебе верить, - прошептал старик, - ибо я не хочу однажды осознать, что всю свою долгую жизнь молился не тем богам. А самая главная твоя ошибка в том, что ты говоришь правду, которая никому не нужна.
- Я знаю только то, что я знаю, - сказал я, - а ошибочно мое мнение или нет, я узнаю тогда, когда приду к роднику.


главная страница