главная страница

 

БАЛЛАДА О МОРСКОЙ ПЕНЕ

Моему младшему сыну Демьяну-Даниилу.

 

1.

…А где-то звучит фламенко,
А где-то живут индейцы,
Над клумбами гиацинтов
Густой, чарующий запах,
И что нам Восток ли, Запад.
И что нам…
(А. Литусев)


- Слышишь? Зовет…
Я уже и сам не рад, что согласился на эту авантюру:
- Да ничего я не слышу! Ветер только. И вода шумит.
Ветер…
Вовсе не страшно. Ну, может быть, - совсем чуть-чуть.
Да нет, - совсем не страшно! Жутковато, - да. Но не оттого, что кто-то там кого-то там "зовет". И даже, не оттого, что сидеть на остром краешке выступающей из воды трухлявой бетонной плиты, - удовольствие сомнительное. Да еще посреди реки, где в пяти метрах за спиной, - арка моста. А сам мост, между прочим, чуть ли не в центре города! Просто в такие моменты глаза у Иоанны как блюдечки: кажется, что этими своими глазищами она вообще ни черта вокруг не видит. А если вдруг посмотрит в упор, то у меня, например, сразу возникает ощущение собственной полупрозрачности:
- Иоанна, не смотри на меня так .
- Извини…
Ее взгляд соскальзывает с моего лица, неприкаянно блуждает по неказистому прибрежному пейзажу, щедро залитому вязким послеполуденным солнечным светом, - то ли от этого солнца, то ли от взгляда Иоанны, крошащийся от времени парапет и чахлые стебли клочкообразной растительности на берегу, кажутся какими-то нездешними, сказочными. Взгляд мягко касается речной воды, на какое-то мгновение становится бликом на ее поверхности, а затем, плавно покачавшись на волнах неуловимого ветра, устремляется вслед за ним к зубастому, ощерившемуся бетоном новостроек горизонту города.
И ведь ничего она сейчас не видит, - ни берега, ни реки, ни города за моей спиной. Впрочем, точно так же, как минуту назад не видела и моего лица: вот поэтому-то и жутковато. Но только и всего: никакого страха как раз и нет. Я иногда почему-то даже уверен, что в такие моменты Иоанна действительно не видит, а каким-то иным образом воспринимает, - осознает , - окружающее ее пространство: не спотыкается на лестницах, благополучно минует дверные косяки и адекватно (правда, как всегда, в своей особенной манере) реагирует на реплики собеседников. Пепел с ее тоненькой сигареты редко осыпается мимо пепельницы, кофе, за редкими же исключениями, предпочитает всегда оставаться в границах предназначенной для него емкости, а знаменитые коричные коржики Иоанны никогда не подгорают. Но видит она в это время совсем другое, по-другому. Вот сейчас, например, она видит что-то под аркой моста, находящегося за ее спиной:
- Это не мост, - ворота. В никуда. Там Черная Пустота
Я, в отличие от Иоанны, сижу к этим «воротам» лицом и раздосадовано пялюсь на грязно-сизые, заваленные каким-то хламом проталины обнаженного отливом глинистого дна, перечеркнутые тенью моста. Вижу мутную воду, умело загримированную солнечными бликами: словно пятнышки масляной пленки, на ее поверхности плавают перевернутые отражения фонарей, проезжающих по мосту автомобилей и башенок городской ратуши, находящейся неподалёку.
- А ты не глазами смотри: закрой их и просто слушай.
Я скептически хмыкаю, достаю из портсигара предпоследнюю папиросу и, прикрывая ладонью злобно шипящий огонёк сыроватой спички, с удовольствием заглатываю первое за последние полчаса, вкусное облако крепкого табачного дыма. И лишь затем, стараясь вложить в свою реплику как можно больше сарказма «изрекаю»:
- Видишь ли, Иоанна, мне, при всём моем богатом воображении, тем не менее, сложно себе представить, как можно увидеть что-нибудь ушами, закрыв при этом глаза.
Мы так играем: периодически кто-нибудь из нас выдает что-нибудь эдакое, - добродушно-снисходительным тоном, не предполагающим возражений.
- Самое главное глазами не увидишь… - реакция моментальная: плевать ей на мой сарказм. И это, как минимум, не в ее стиле, поэтому не совсем понятно: обычно, Иоанна заводится с пол-оборота, - начинает размахивать руками, роняя окружающие ее предметы и разбрасывая едкие реплики в мой адрес. Или презрительно щурится и молча пожимает плечами…

* ... ... ... ... /фрагмент вырезан/


- Знаешь - не знаешь, веришь - не веришь,
я начинаю помнить о море.
Помню, что море однажды со мною случилось
и растворилось во мне,
как во мгле наступающей ночи… - когда она подняла на меня глаза, взгляд ее был уже совершенно такой, как обычно, - ...ну, я - понятно почему, а ты зачем тут сидишь? Между прочим, ты посреди реки в центре города выглядишь очень глупо, - как страус на льдине!
Иоанна спрыгнула в воду (во время отлива глубина здесь всегда не больше, чем по щиколотку), - и, ни слова больше не говоря, стала выбираться к берегу…

У самого берега нашли четырехгранный, кованный вручную огромный ржавый гвоздь и кусочек древнего изразца, брызнувший по глазам из-под налипшего ила сочной бирюзовой глазурью; возвращались пешком, прокладывали новый путь незнакомыми проходными дворами, говорили о каштанах, о закатах и звонарях; чинно раскланивались с ветхими заколоченными еще в прошлом веке домами, ели мороженое; видели Пушкина, неумело притворяющегося садово-парковой скульптурой, говорили о Пушкине, громко декламировали прочитанные задом-наперед слова, стоя возле доски объявлений; старательно, как первоклашки, загибали пальцы, пересчитывая истертые временем ступени лестницы с ажурными литыми перилами, видели муравьиную тропу, протянувшуюся поперек растрескавшегося асфальтового тротуара, - кстати отыскавшуюся в чьём-то кармане растаявшую бесформенную карамельку, оставили муравьям; говорили о муравьях, зашли в булочную, купили половинку черного и пакет ванильных сухариков, видели новенький, почти игрушечный блестящий трамвай; кинули монетку в фонтан, здоровались с гладиолусами и тюльпанами на клумбе возле мемориального комплекса, рассматривали найденный на берегу гвоздь, говорили о времени, когда не было никакого транспорта, кроме трамваев, грызли сухарики; сквозь распахнутую, заботливо зафиксированную камешком дверь, занырнули в уютные электрически-желтоватые сумерки подъезда, открывали дверь своим ключом под радостное повизгивание одной умной, но крайне несдержанной на эмоции таксы, мыли руки, брызгаясь и толкаясь, говорили о мыльных пузырях; водрузили на газовую конфорку пузатый эмалированный чайник, находу жевали холодные котлеты с кетчупом, священнодействовали с закопченной медной туркой и круглой серебряной ложечкой с длинной-предлинной ручкой, курили на двоих последнюю сигарету из портсигара, пили кофе, разглядывая в окно купола собора святого Георгия, пока не заприметили крохотную фигурку на колокольне…
Гулкое знамя звонаря раскинулось во весь закат, - и был вечер…
- Ганс-Христиан… - Иоанна слегка запнулась, подбирая слова, - …та сказка… которая посмотрела на меня сегодня из-под воды…
- Ну…?
- Почему у нее были мертвые глаза… она умерла?
Вот тебе и раз!
- Видишь ли… никакой сказки не было. Во всяком случае, я ничего такого не припомню.
- Ты расскажешь мне, что было потом? - Иоанна произнесла это с требовательно-вопросительной интонацией, однозначно пропуская мою реплику мимо ушей.
Было видно, что ей не терпится услышать продолжение сегодняшней истории, но, честно говоря, я и сам теперь был бы не прочь его узнать: наспех придумав какую-то нелепицу лишь для того, чтобы хоть немного растормошить Иоанну - я тут же благополучно выбросил эту спонтанно рожденную фантазию из головы, - сразу, как только мы с Иоанной выбрались на берег.
- Когда - «потом»? Потом - суп с котом, - попробовал отшутиться я.
Иоанна, демонстративно надув губки, схватила со стола первую попавшуюся газету и сделала вид, что весьма заинтересована ее содержанием.
- Полагаю, что это крайне увлекательное занятие: чтение объявлений об аренде недвижимости вверх ногами. Хочешь еще кофе?
Иоанна молча отложила газету и, отвернувшись от меня, уставилась в окно.
- Иоанна!.. Если ты непременно хочешь услышать сказку, я могу тебе рассказать о Снежной Королеве, о Трубочисте или о Стойком Оловянном Солдатике, - но та сказка, о которой ты просишь, сбежала от меня сегодня, так и не начавшись. Я ведь не сочиняю сказок. Я их только записываю, когда они приходят ко мне сами…
Рыжий, взъерошенный голубь грузно «приземлился» на жестяной подоконник с другой стороны окна и глупым круглым глазом стал разглядывать сквозь стекло утрированно недовольную гримаску Иоанны.
- Никаких. Других. Сказок. - вежливо сказала Иоанна голубю.
- При всем моем желании, я не умею рассказывать сказки, которых не существует.
- Все он может, - опять сказала Иоанна голубю, - просто ему очень нравится, чтобы его упрашивали.
- И вообще, если хочешь знать, она вовсе не умерла: ее позвали за собой дети ветра!
- Вот видишь! - Иоанна сразу же повернулась ко мне, ехидно прищурившись, - все ты прекрасно помнишь, просто не хочешь рассказывать!
- Ну, хорошо, хорошо… Вообще-то, если сказка не сразу садится на мою ладонь, а лишь мелькает где-то на горизонте и дразнится, - не в моих правилах пытаться ее ловить. Но, раз уж именно эта сказка тебе действительно так приглянулась, то я обязательно поймаю ее за хвост и запишу на бумаге, - специально для тебя. Я уже даже знаю, как она начинается:
«Далеко в море вода синяя-синяя, как лепестки самых красивых васильков, и прозрачная-прозрачная, как самое чистое стекло, только очень глубока, так глубока, что никакого якорного каната не хватит. Много колоколен надо поставить одну на другую, тогда только верхняя выглянет на поверхность. Там на дне живет подводный народ»…


главная страница