еще фото

 

АНАТОЛИЙ ПАПЕЙКО

Кандидат филологических наук, доцент. Родился 07.11.1972г. в городе Могилеве. В 1995г. окончил филологический факультет Могилевского государственного педагогического института. С этого же года – серьезное увлечение сюжетно-ролевыми играми (инициатор создания первого в Могилеве клуба “КРИ&К” при Могилевском машиностроительном институте).
В 2000г. окончил аспирантуру при филологическом факультете Белорусского государственного университета. С 2001 по 2007гг. – заведующий кафедрой белорусского, русского и иностранных языков Белорусско-Российского университета. С 2007г. – доцент кафедры белорусского и русского языков МГУ им. А.А.Кулешова. Семья, двое детей (дочь Варвара и сын Олег). Музыкальные предпочтения: “Машина времени”, авторская песня. Любимые писатели: Дж.Р.Р.Толкин, Р.Бах, В.П.Крапивин.

 

МАЛЬЧИК И ЗВЕЗДА

В поле, на которое падали звёзды, жил-был мальчик. Он был болезненным и впечатлительным, мерцание звёзд его завораживало, и он очень боялся, что среди мириадов падающих звёзд нет его звезды. Он изо дня в день смотрел на звёзды, видел, как они падали в траву — одни довольно близко, другие неразличимо далеко. Иногда звёзды падали прямо в руки других людей, и тогда он завидовал — но это длилось недолго, потому что очень редко кому удавалось поймать ладонями свою звезду; чаще всего сверкающие тельца, опускавшиеся с неба, вскоре превращались в угли и попадали к своим почерневшим сородичам.
Однажды, когда мальчику казалось: вот-вот, сейчас!-- рядом с ним упала небольшая светящаяся звёздочка. Он торопливо нагнулся к ней, поднял её и унёс к себе в дом. Теперь его дни были наполнены заботой о небесной страннице. Мальчик очень хотел, чтобы эта звёздочка стала теплом его дома, но она светила холодным светом, в котором не было ни капли тепла. И тогда мальчик решил, что во всём виноват он, что он по ошибке поднял не ту звезду, и что она теперь из-за него страдает и будет страдать до тех пор, пока не погаснет в его доме. Тогда он согрел у камина руки, взял звёздочку в тёплые ладони и отнёс её на то место, с которого поднял. Немного постояв над ней, он нагнулся, прошептал ей: “Прости,” затем повернулся и ушёл.
С тех пор он не искал среди звёзд свою, он старался — и это почти получилось!-- убедить себя в том, что его звезды просто не существует.
Так продолжалось долго, очень долго, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы однажды на закате возле своего дома он не услышал голос:
- Где я?
Он обернулся и замер.
Даже отсюда, с расстояния в несколько шагов, он ясно ощущал тепло, истекающее из этого светящегося комочка. Самым странным было то, что звезда не падала, а висела над землёй, тихонько раскачиваясь и даже — он точно различал это!-- поднимаясь вверх.
- Где? Дома,-- машинально ответил он, не отрывая глаз от сияющего маятника.
- Дома? — звезда задумалась. Наверное, ответ ей показался несколько неожиданным, но он не был для неё невозможным.
- Послушайте, звезда,-- заговорил спустя некоторое время мальчик. — Я ничего не понимаю, я не могу найти слов, чтобы сказать о том, что со мной происходит. Но я чувствую, что, если вы улетите, я навсегда потеряю что-то самое дорогое в моей жизни...
Звезда не дослушала и тихонько засмеялась. Что это был за смех! Тысячи, тысячи сверкающих колокольчиков раскатывались по небу, а он смотрел, слушал, не в силах оторвать завороженного взгляда.
Он никак не ожидал услышать того, что он услышал:
- А теперь оглянись по сторонам.
Он оглянулся... И увидел, что они находятся далеко-далеко от того места, где стоял его дом; более того, они были высоко над полем, они летели, и летели вместе!
А звёздочка взглянула на него и тихо спросила:
- Ты понял?
- Да, я понял, — ответил мальчик.
(июнь 1996)

 

***
Отметалось
Желтым сполохом тепла в твоем камине
И застыло
Преждевременной морщинкой на лице.
Лишь все чаще
На столе под лампой ночью кофе стынет,
А у строчек
Остаются многоточия в конце.

И минуты,
Словно бусинки, скатившись по паркету,
Нитью пульса
Отмеряют недосказанность ночей.
Лишь все чаще
Оскользается февраль в дороге к лету
На осколках
Прежде нужных, ныне брошенных вещей.

И не важно,
Кто был прав, а кто - не прав. И мы не судьи.
Время ставит
На любой тропе согласия печать.
Лишь надежда
Что однажды вновь сойдутся наши судьбы
Мне, как прежде,
Позволяет помнить, думать и дышать.

Отметалось
Желтым сполохом тепла в твоем камине…
(2004)

 

***
Не распахано плугом поле.
Дождь прошел - земля не размыта.
Скакунам стелет степь на воле
Травы мягкие под копыта.
Золотистые нити солнца
Им рассветы вплетают в гривы,
И душа звенит колокольцем:
Быть свободным - значит, счастливым.

В табуне каждый свят и светел:
Белый, чалый, гнедой, каурый.
Никогда ни ярмо, ни плети
Не поставят клейма на шкуры,
Потому что под шкурой гордо
Птица красная бьет крылами
И, толкаясь, течет в аорту
Вместо крови живое пламя.

А когда, оборвав стаккато,
Пульс из были уходит в небыль,
Словно дверь, полоса заката
Открывает дорогу в небо.
И по небу, такой же вольный,
Как в степи, он летит, счастливый…

… Ах, как славно мечтает в стойле
Старый мерин с облезлой гривой!
(2003)

 

* * *
Каждый нерв ожиданьем волнуя,
Ты приходишь – земная, святая.
Я любви прошепчу: “Аллилуйя!”–
На закате окно раскрывая.

И под звёздами полночь качнётся,
Закружится в сверкающей пыли,
И в предутреннем мире проснётся
Терпкий трепет волны и полыни.

А потом до утра не усну я,
Запах боли и счастья вдыхая...
Я любви прошептал: “Аллилуйя!”–
На закате окно раскрывая.
(ноябрь 1994)

 

* * *
Я уходил навечно, не спеша,
Босой стопой по лезвию ножа.
Из рваных ран – алеющий каприз
Звенел струной, с ножа стекая вниз.

Плыл в омут перевёрнутый челнок;
Я сделал всё, что мог, но я – не смог
И, в Час Дождя, сорвавшись с высоты,
Вмерзал свечой в мелодию воды.

Най киэрмэ аман:
У ван анор,
Койэ колинд палан
У ниэнор!

Мне в имени твоём открылся свет,
Что был над Эа Валаром предпет!
(авг. 1995)

 

* * *
Дорога – в ночь. И звёзды ближе, ближе, ближе,
Как маяки, как вехи уходящих дней.
Волшебно, звонко, удивительно, чуть слышно
Рождается родник в краю камней.

Родник – не вдруг!– по капле влагу собирает,
Вдыхая дождь, туман, росу, осколки льда,
Уходит в землю, появляется, петляет,–
Так исподволь рождается вода,
Вода вселенская, которая вмещает
В себя и жизнь, и смерть, и миг, и слово “Да!”

И вечный круг всё ближе, ближе, ближе,
И что за ним – никак не разберёшь...
...Ты тенью облака скользнёшь по сонной крыше
И в чей-то дом коротким сном войдёшь.
(1 ноября 1997)

 

* * *
По сути, нам надо не так уж и много:
Надежда, маяк и над пропастью мост.
В прокуренном пульсе вагонных колёс
Я пронял крещение Вечной дорогой.

Что в этой дороге?– усталые лица,
Огней привокзальных немой серпантин,
На станциях – встречи, и – снова один
От города к городу. Снова страница
В блокноте растрёпанном примет строку
Об общем вагоне, о том, что не спится,
О том, что бессмысленность жизни ложится
Часок прикорнуть на помятом боку.

А время не ждёт, переброшены сходни;
Быть может, и мне скоро скажут: “Пора!”
Минуты сгущёнкой текут во вчера,
А мы из вчера переходим в сегодня.

И смысла в том мало – гадать, сколько звёзд
В отрезке, подаренном Вечной дорогой;

По сути, нам надо не так уж и много:
Надежда, маяк и над пропастью – мост!
(май 1998)

 

* * *
Ноябрь, ночь. За ней –
Первое утро зимы.
Поле укрыто снегом,
Выстужен коридор.
Слепые, озябшие дети,
Мы бродим по стылости
Каменных улиц,
Вдыхая декабрь
И бросаясь в сны,
Тёплые сны –
О лете.
(1 дек. 1998)

 

* * *
Кашель грома не пределе хрипа
Расколол слепую маску неба.
Дверь открыв навстречу песне ветра,
Я смотрю, как сыплются осколки
Ржавых звёзд и бьётся рыбой город,
Сетью вспышек схваченный до срока.
Одиноко...
(февр. 1999)

 

* * *
Фото, предпоследняя страница...
После будет помниться, пожалуй:
Колокольный воздух над столицей
Ныне независимой державы;

Август, опустившись на колени,
Благовест осенних снов пророчит;
Дом, свеча; на стенах гранью тени
Проступает резкий профиль ночи;

Души, струны, пальцы; быль и небыль;
Бильбо Бэггинс, Арагорн, Шимода,
И в надзвёздных далях режет небо
Чайка мудрой радостью полёта;

Сны, которым суждено не сбыться;
Утро, двое; поздно. Ах, как поздно!
Фото, предпоследняя страница.
Плащ, перрон, дорога. Ночь на осень.
(июль 1999)

 

* * *
Ночь, работа, кофе, сигареты.
С улицы апрель в окно скребется.
Ты еще не здесь, ты бродишь где-то,
Но на дне небесного колодца
Золотисто-теплыми лучами
Две звезды уже сплетают судьбы.
“Встреча” – это значит: “не случайно”,
Даже если люди – просто люди;

Даже если те, кто половинка,
Были половинками иного;
Даже если время – как пластинка:
До царапины – щелчок – и снова

Ночь. Работа. Кофе. Сигареты.

... Скоро лето. Слышишь?! – скоро лето!..
(апр. 2000)

 

* * *
Вечерний ветер волны хлеба нежит в поле;
Идут, наивны и мудры, по полю двое:
Рука в руке, и впереди закат в полнеба,
И только краешек судьбы пока изведан.

Лишь самый краешек страны, где все не поздно,
Где избавление от зим приносят весны,
Где океана неба звездная безбрежность
В спокойном, светлом, тихом, теплом слове: нежность.

А в полночь скрипнут половицы в старом доме,
Оконный свет затеплит ладан на ладони;
Дворец, хибара ли, хрущевская квартира –
Но, все равно, их Дом построен в Сердце Мира.

Их путь лежит сквозь сто веков и семь Вселенных;
И тем двоим, чей дом – не крыша и не стены,
Восход, сверкнув в росе, огни под ноги крошит...
Возможно, я – один из них. И ты, быть может?..
(сент. 2000)

 

* * *
Сны из Босха. Прокуренность ночи.
Мелкой дробью взволнованный почерк
Осыпается в ряд многоточий
Обезглавленных, скомканных строчек.

Был бы мудрым – и было бы, верно,
Все иначе. Но бьются в ознобе
Междустрочия-шрамы на венах,
На столе – остывающий кофе.

Сны из Босха... Взволнованный почерк...
Недосказанность...
(сент. 2000)

 

* * *
Как только пряный вечер в пыль дорого шагнет со звезд,
Как только в шорох шин вплетется тишина ночная, –
Становится острее терпкий привкус папирос,
Закуренных над чашкой остывающего чая.
И в тот же самый час жасмин, цветущий у окна,
Затеплится ладонью, для свечи, раскрытой нежно, –
И в тот же самый час из давних снов придет она , –
Божественна, таинственна, безбрежна.

Она легка, как тень. Ее – увы! – не удержать,
И остается только жить и ждать.

И дышит ночь прохладой рек Немиги и Двины,
И горсть песка в часах все меньше в верхней половине.
Лишь звук Ее шагов, нет – тихий вздох из глубины
Той памяти, не выцветшей и ныне...

Нет, не болит, ведь столько лет прошло – не сосчитать! –
И остается снова жить и ждать.

Но близится рассвет, и ночь стечет водой в песок,
Оставив на листке десятка два нелепых строчек.
И вновь уходит Та, что удержать опять не смог, –
Прощай до следующей ночи...

И жаль, что можно жизнь прожить, но так и не сказать,
Как счастлив тот, кто так умеет ждать!
(июнь 2001)

 

* * *
Затертый номер на двери,
Щелчок ключа, скрип половицы.
Как две простуженные птицы,
Спят у подъезда фонари.
В квартире – пусто. Полумрак.
Луна – как дальний свет в окошке,
И тихо ходики для кошки
Бормочут сонное “ тик-так... ”

По крыше дробью сыплет дождь,
Дорожный плащ размок до нитки.
Ах, как легко собрать пожитки,
Когда назад не повернешь!
Табак, лимонов кожура,
В углу – расстегнутая сумка,
И тишина по закоулкам
Квартиры бродит до утра...

А где-то в городе другом
Всю ночь трещат дрова в камине,
Там пишет человек картину,
Холст у окна, а за окном –
А за окном кружится снег,
Плывет на землю белой пеной
И засыпает постепенно
Все то, что помнил человек.
(февр. 2002)

 

* * *
Я видел недавно картинку неброскую:
Подсохшими листьями в ночь Могилевскую
Июльские сумерки плавно летели;
Дочурка спала, разметавшись в постели;
Кленовая ветка в окошко стучала;
Луна, как кораблик, порхнув от причала,
Межзвездному ветру подставила снасти...
... Я видел картинку с названием: “ Счастье ” .
(июль 2002)

 

* * *
По гулкому перрону декабря
Ступает ночь. Неспешно, осторожно
Сплетает мятно-терпкие созвучья
Дороги, дыма, снов и тишины.

И музыкой рожденные слова,
Слетая с губ зимы белесым паром,
Плывут к хрустально-звонким желтым звездам,
Чтоб там, вдали, на хрупкой кромке тьмы

Затеплился еще один маяк
И каплей серебра блеснул во взгляде
Того, кто этой ночью смотрит в небо
С такого же перрона декабря.
(дек. 2003)

 

* * *
На сыром картоне неба
Торопливыми штрихами
Мне дожди рисуют город,
Дом и желтый свет в окошке.
Там на кухне пахнет мятой,
И сипит, вскипая, чайник,
Предвещая чашку солнца
Нам с тобой.

Там рождаются созвучья
Слов и дыма, нот и красок,
И октябрь плывет по кругу,
Приближая ночь к рассвету.
И в молочно-белой вате
Город вновь встречает утро,
Предвещая расставанье
Нам с тобой.

И опять меня глотает
Стылый тамбур межсезонья,
И стучит на стыках рельсов
Пульс в висках осколком боли,
И вагон несет на полках
Расставания и встречи,
Предвещая ожиданье
Нам с тобой.

... Тает ночь, и дождь проходит,
И штрихи всё реже, реже.
И игрушкой новогодней,
Из руки скользнувшей на пол,
Рассыпается мой город
Сотней радужных осколков,
Предвещая просто память
Нам с тобой...
(сент.-окт. 2004)

 

* * *
В желто-оранжевой стоптанной обуви
Осень бредет по простуженным улицам.
Женщина крошит горбушку, а голуби
Сизой поземкой над площадью кружатся.
Голуби кружатся, птицы волнуются:
Крошки – как счастье. На всех ли достаточно?
Осень бредет по простуженным улицам,
Вязнет рассвет в канители предпраздничной.

Тают под ветром кленовые сполохи,
Ветви рябин проступают морщинами;
Осень стареет. Осени холодно
В ветхой накидке с прорехами зимними.
Шаг – на полшага. Капли срываются
Старым, скрипящим, заржавленным воротом.
Осени некогда плакать да каяться:
Осень сегодня прощается с городом.

В желто-оранжевой стоптанной обуви
Осень бредет по простуженным улицам.
Женщина крошит горбушку, а голуби
Сизой поземкой над площадью кружатся.
Город щетинится стылыми стенами.
Изморось. Сердце на скерцо срывается.
Не ко двору, не к добру, не ко времени –
Осень уходит. Зима – начинается...
(янв. 2005)

 

* * *
Этот город в ладонях июля
Тает мятым комком пластилина,
Расплываясь по венам проспектов
Акварелями редких дождей.
Он – дневной растревоженный улей,
Но меняется к ночи картина,
Словно пишет Всезнающий Некто
Новый мир для уставших людей.

Там расплавленным золотом крапинки звезд
Прожигают небес первозданную твердь,
Застывая белесой камедью в янтарном краю.
И решается просто извечный вопрос,
И не нужно спешить, можно просто смотреть,–
Я под этим холстом на притихшем вокзале стою.

Этот двор на изломе дороги
В тополиных пуховых сединах
Теплой пылью сочится сквозь листья
Переменчивой розы ветров,
Серым щебнем крошится под ноги,
Из дорожек плетет паутину
Да неспешно листает страницы
С партитурой несказанных слов.

Там, по-летнему легкий, сандаликов шаг
Запоздалым тиктаканьем дробно стучит,
Расплываясь по ночи сухим шоколадным драже.
И полощется неба подтаявший флаг,
Дверь подъезда дремотным дискантом ворчит,
И окна не погашен маяк на твоем этаже.

Эта комната в светлой метели
Солнца, грусти и робкой надежды
Вьется нитью графитовой вязи
В междустрочиях прожитых лет,
Проступает на глянце апреля
Малахитом кленовой одежды
И мерцает подковкой на счастье,
Кем-то брошенной в мартовский след.

Там без прошлых разлук и без будущих встреч
Сквозь соленые влажные лучики глаз
Отражаются небо, и солнце, и листья в реке.
И началом начал, и предтечей предтеч
Проявляется мост между “здесь” и “сейчас”,
И под мостиком детский кораблик бежит налегке.

Этот город в ладонях июля...
Этот двор на изломе дороги...
Эта комната...
(весна 2006 – 27 сент. 2007)

 

* * *
Пусть жизни колодец все глубже и у же,
И пусть не сбылось, что обещано было,–
Но ветер, взлохматив свинцовые лужи,
Качает кораблик серебрянокрылый.

И парус бумажный в чернильной поземке,
Свинцовой заплаткой оторванный с неба,
Уходит, свободный и трепетно-ломкий,
Туда, где я буду. Туда, где я не был.

Где рыжеволосая осень-подросток
Смеется, от счастья глаза закрывая,
Где листьями под ноги стелются звезды.
Туда, где я буду. Я верю, я знаю.

А город – оглохший, ослепший спросонья –
Табачно-бензиновым ладаном дышит.
Но в пяльцах невидимых шелк межсезонья
Размечен и гладью серебряной вышит.

Анафема – гениям. Гимн – недоумку.
Устав от вопросов, ответов и споров,
Вселенная, вжавшись в сердечную сумку,
Толкается в ребра дорог и заборов.

... Полтысячи лун в ожидании чуда.
Кутья с легким привкусом дыма и меда.
Я не был, но верю и знаю: я буду.
Кораблик. Причал. Возвращение. Coda .
(февраль 2008)

   
главная страница